КНЯЖНА МАРЬЯ БОЛКОНСКАЯ



Война не дала спокойно умереть старому князю Николаю Андреевичу Болконскому. Та ночь, когда он заставил себя прочесть письмо сына и понять, что французы в четырех переходах от его дома, — та ночь не прошла даром. Старый генерал «как бы вдруг опомнился от сна» и погрузился в. лихорадочную бессонную деятельность: собирал ополченцев, вооружал их, писал военачальникам... Силы его кончились внезапно: князь собирался ехать к главнокомандующему; он «в мундире и всех орденах, вышел из дома...» Так его и привели — почти принесли — обратно в дом через несколько минут, «маленького старичка в мундире и орденах», и княжна Марья со страхом увидела, что «прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности».

Князь Андрей не знал, что случилось. Он думал, что отец и сестра в Москве, а на самом деле они уехали в Богучарово, лежавшее на дороге, по которой приближались французы. Князь Андрей получил известие, что отец его болен, но не понимал, как болен. Он не видел и не слышал того, что видели и слышали Алпатыч, дворовые. Он не мог себе представить выражения робости и покорности на властном лице отца.

Это выражение — признак приближающейся смерти; оно невыносимо для близких. Когда старый князь долгие дни лежал в беспамятстве, «как изуродованный труп», это было только продолжением робости и покорности, так испугавших княжну Марью в первый день.

Старик больше не мог руководить дочерью. Еще несколько дней назад княжна Марья, замирая от страха, решилась нарушить его волю и не уехала в Москву вместе с Николенькой и Десалем. Она боялась оставить отца одного — и поняла тогда, что он был доволен ее решением, хотя кричал на нее и не велел ей показываться ему на глаза.

Он тоже боялся остаться один, потому и кричал, и сердился на дочь: не мог он признаться ей в своей слабости... И вот оказалось, что опасения дочери не напрасны, его тайный страх оправдался: разбитый параличом, беспомощный, он внесен в дом, его положили на тот самый диван, «которого он так боялся в последнее время».

Теперь княжна Марья должна отвечать за него так же твердо, как он всю жизнь отвечал за нее. Дочь решила везти отца в Богучарово, и потянулись дни, когда старый князь лежал в беспамятстве, а французы шли и шли по России, но княжна Марья не знала об этом, потому что день и ночь думала об отце, только об отце.

Толстой всегда беспощаден к тем своим героям, кого любит, и беспощаднее всех он к княжне Марье. Но чем больше читаешь о постыдных мыслях, владевших княжной Марьей, тем больше любишь ее.

«Не лучше ли бы было конец, совсем конец!» — иногда думала княжна Марья. Она день и ночь, почти без сна, следила за ним, и, страшно сказать, она часто следила за ним не с надеждой найти признаки облегчения, но следила, часто желая найти признаки приближения к концу». (Курсив Толстого.)

Можно было бы обмануть себя, сказать себе, что эти мысли рождаются жалостью к страданиям больного. Но княжна Марья не обманывает себя: «что было еще ужаснее для княжны Марьи, это было то, что со времени болезни ее отца... в ней проснулись все заснувшие в ней, забытые личные желания и надежды... Как ни отстраняла она от себя, беспрестанно ей приходили в голову вопросы о том, как она теперь, после того, устроит свою жизнь». (Курсив Толстого.)

Княжна Марья ужасается тому, что происходит в ее душе, и мучается, и стыдится, и не может перебороть себя. Что же, она не любит отца? Любит — больше, чем когда-нибудь, и это самое мучительное: «никогда ей так жалко не было, так страшно не было потерять его».

Накануне смерти старому князю стало лучше. Такое последнее утешение смерть дарует умирающему и его близким: княжна Марья поддалась утешению. «Душа болит», — невнятно сказал ей отец. «Все мысли! об тебе... мысли... Я тебя звал всю ночь...»

Невольно подчиняясь отцу, она теперь так же, как он говорил, старалась говорить больше знаками и как будто тоже с трудом ворочая язык.

— Душенька... — или — дружок... — Княжна Марья не могла разобрать; но наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил. — Зачем не пришла?

«А я желала, желала его смерти!» — думала княжна Марья. Он помолчал.

— Спасибо тебе... дочь, дружок... за все, за все... прости... спасибо... прости... спасибо!.. — И слезы текли из его глаз.— Позовите Андрюшу, — вдруг сказал он, и что-то детски робкое и недоверчивое выразилось в его лице при этом спросе».

Только перед смертью он позволил себе быть нежным. «Дочь, дружок...» И сына назвал Андрюшей... Но нет сына — он на войне, и в последний раз в сознание отца входит правда.

«Да, — сказал он явственно и тихо. — Погибла Россия! Погубили!»

Как страшно думать, что мальчики, убитые под Ленинградом, под Москвой, на Днепре, на Волге, так никогда и не узнали о красном флаге над рейхстагом. Как горько думать, что генерал-аншеф Болконский никогда не узнал: Россия не погибла...

загрузка...

Княжна Марья — в своем горе, в терзаниях совести, в страхе за отца. «Она не могла ничего понимать, ни о чемдумать и ничего чувствовать, кроме своей страстной любви к отцу, любви, которой, ей казалось, она не знала до этой минуты». А отец умирает. Но он остается жить в дочери, — конечно, она не может сейчас этого понять, об этом думать.

«— Княжна, воля божья совершается, вы должны быть на все готовы, — сказал предводитель, встречая ее у входной двери.

— Оставьте меня; это неправда, — злобно крикнула она на него».

Вот когда в кроткой княжне Марье проснулся нрав отца. Прошло несколько часов — и, как отцу пришлось преодолеть свою старость, свое бессилие, так княжне Марье придется преодолеть свое горе, заполнившее всю ее жизнь после смерти отца.

«— Ах, ежели бы кто-нибудь знал, как мне все все равно теперь», — ответила она, когда мадмуазель Бурьен завела с ней разговор о том, что лучше бы не уезжать из Богучарова, а остаться в надежде на покровительство французов. Но вот она вынула из сумочки объявление французского генерала Рамо.

«Княжна Марья читала бумагу, и сухие рыдания задергали ее лицо... «Чтобы князь Андрей знал, что она во власти французов! Чтобы она, дочь князя Николая Андреевича Болконского, просила господина генерала Рамо оказать ей покровительство и пользовалась его благодеяниями!» — Эта мысль приводила ее в ужас, заставляла ее содрогаться, краснеть и чувствовать еще не испытанные ею припадки злобы и гордости...» (Курсив мой. — Н. Д.)

Так проснулся в ней нрав отца, и не удивительно, что княжна Марья думала теперь «не своими мыслями, но чувствуя себя обязанной думать за себя мыслями своего отца и брата... Требования жизни, которые она считала уничтоженными со смертью отца, вдруг с новой, еще неизвестной силой возникли перед княжной Марьей и охватили ее».

Смерть отца действительно освободила княжну Марью — как ни горько, но это так. В ту минуту, когда мадмуазель Бурьен стоит перед ней с воззванием французского генерала, княжна Марья, конечно, не думает о своей свободе — она вся во власти возмущения; она оскорблена — и эти чувства, как это было у ее отца, выливаются в быструю, решительную деятельность. Ехать, немедленно ехать — лишь бы не остаться у французов!

Но ехать нельзя — «дикие» богучаровские мужики не дают подвод. Попытка княжны Марьи договориться с ними приводит к обратным результатам: теперь мужики не только не дают подвод, но и княжну не хотят выпустить из Богучарова.

Вот тут и появляется Николай Ростов — романтический герой, каким видит его княжна Марья, но вовсе не романтический в глазах Толстого. В Богучарово он попал в поисках сена для лошадей, а с бунтующими мужиками объяснился самым прозаическим образом: при помощи кулаков.

В конфликте Ростова с крестьянами Толстой, скорее всего, на стороне Ростова: во-первых, он жалеет княжну Марью, которую крестьяне не выпускают из Богучарова; во-вторых, он осуждает крестьян, решивших остаться под властью французов, чтобы не потерять свое добро.

Мы тоже осуждаем крестьян за то, что они поддались на уговоры врага. Но в то же время нам обидно читать, как Ростов с помощью лакея Лаврушки одолел крестьянский бунт. Обидно понимать, как темно сознание крестьян, как дики их представления о добре и зле, правде и лжи, как робки их попытки самостоятельно, без указаний помещиков, решать свою судьбу.

И всего огорчительнее читать те страницы, где княжна Марья от всего сердца хочет помочь крестьянам, отдать им свой хлеб — она чувствует, что отец и брат сделали бы то же самое, — а крестьяне не понимают ее, видят хитрость в ее искреннем желании делать добро.

Толстой задумал свой роман как книгу о декабристе, вернувшемся из ссылки в шестидесятых годах XIX века. Потом он решил обратиться к более ранним временам — к самому восстанию декабристов. Затем — вернулся к войне 1812 года и еще раньше — к войне 1805—1807 годов. «Война и мир» стала книгой, показывающей формирование декабризма, — действие романа кончается за пять лет до событий на Сенатской площади. Мы уже видели, как плохо удавались попытки Пьера облегчить положение своих крестьян. Теперь перед нами — стена взаимного непонимания, отделяющая крепостных людей от их помещицы — княжны Марьи. Для богучаровских мужиков она чужая; но ведь среди них несколько лет прожил князь Андрей, стараясь, сколько возможно, облегчить их положение. Оказывается, это не помогло — крестьяне по-прежнему не верят в добрые намерения господ. Знаменитые слова В. И. Ленина: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа», — были сказаны о декабристах через два года после смерти Толстого, в 1912 году. Но книга Толстого помогает нам глубже понять трагическую справедливость этих слов.

Вернемся к княжне Марье. Ростов явился как спаситель в трудный час ее жизни, совершил подвиг (иначе княжна Марья не может и не хочет назвать его поступок) и вошел в ее судьбу навсегда.

Ничего этого не было бы, будь старый князь жив и здоров. Никогда крестьяне не осмелились бы спорить с ним, не было бы ни бунта, ни спасения. Ростов купил бы у Алпатыча сено и уехал, даже не увидев княжну Марью, да вдобавок старый князь, скорее всего, встретил бы Николая надменно и презрительно, как брата той, которая оскорбила князя Андрея.

Теперь все произошло иначе — и получается, что смерть старого князя на самом деле освободила княжну Марью. В том-то и сложность наших отношений с родителями, что они действительно, хотя и невольно, своей заботой мешают нам быть самостоятельными. И чем ближе мы к своим родителям, чем больше любим и уважаем их, чем сильнее их душевная власть над нами, — тем больше они затрудняют нам жизнь, вовсе того не желая.

Кто в этом виноват? Да нет здесь виноватых; разве любовь может быть виной! И выхода из этого положения нет, потому что молодость, естественно, рвется к самостоятельности, к полноте ответственности за свою судьбу, а старые люди столь же естественно держатся за свое место в жизни и не хотят отдать его молодым. Выхода нет, и остается только все равно любить, все равно жалеть своих стариков, потому что хуже всего становится, когда они уходят навсегда и уже некому мешать нам и властвовать над нами.

6. ДЕНЩИК ЛАВРУШКА И ДРУГИЕ…

Вернемся на месяц назад — к тому дню, когда Наполеон уже перешел Неман и двигался по польским губерниям, а князь Андрей приехал в «главную квартиру армии» к Барклаю де Толли.

То, что он увидел и услышал там, поразило его не своей исключительностью, а, наоборот, обыденностью. «Все были недовольны общим ходом военных дел в русской армии; но об опасности нашествия в русские губернии никто и не думал, никто и не предполагал, чтобы война могла быть перенесена далее западных польских губерний».

Чем же были заняты люди, взявшие на себя ответственность за руководство армией? Что происходило в этом огромном, беспокойном, блестящем и гордом мире?

Там было девять разных группировок — Толстой с иронией описывает их: «теоретики войны», обсуждавшие бесконечные планы кампании; сторонники мира, боявшиеся Наполеона еще со времен Аустерлица; «делатели сделок» между разными направлениями; приверженцы Барклая и приверженцы Бенигсена, обожатели императора Александра — ирония Толстого понятна, если вспомнить, что «об опасности нашествия в русские губернии никто и не думал», — в штабе заняты спорами, разговорами, а вовсе не тем, что сейчас нужно стране.

Но одну группу — самую многочисленную — Толстой описывает не только с иронией; в каждом его слове — ненависть; «самая большая группа... состояла из людей... желающих только одного, и самого существенного: наибольших для себя выгод и удовольствий...

Все люди этой партии ловили рубли, кресты, чины и в этом ловлении следили только за направлением флюгера царской милости... Какой бы ни поднимался вопрос, а уж рой этих трутней, не оттрубив еще над прежней темой, перелетал на новую и своим жужжанием заглушал и затемнял искренние, спорящие голоса». (Курсив мой. — Н. Д.)

Вот кто сделал Берга «помощником начальника штаба левого фланга»; вот кого Багратион в своем письме к Аракчееву назвал сволочами; вот против кого выступили, наконец, люди, утверждавшие, что «все дурное происходит преимущественно от присутствия государя с военным двором при армии...»

В конце концов, царя уговорили уехать в Петербург, вместе с «трутнями». Перед отъездом он милостиво принял князя Болконского, и «князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения остаться в армии».

Князь Андрей «потерял себя» в придворном мире, но мир этот жив, и живет он по прежним законам — вся страна вздыблена, взметена, изменилась жизнь всех людей, кроме тех, кто окружает царя.

«Эта жизнь неизменна... — говорит Толстой, — ...салон Анны Павловны и салон Элен были точно такие же, какие они были один семь лет, другой пять лет тому назад».

Изменилось все; даже казавшиеся заколдованным спящим замком Лысые Горы покинуты хозяевами, разорены, через них прошла война. Но в Петербурге по-прежнему живут фантастической, выдуманной жизнью, и князь Василий сегодня ругает Кутузова последними словами, а завтра восторгается им, потому что царь вынужден под натиском общественного мнения назначить Кутузова главнокомандующим.

Мы помним, как описывал Толстой Наполеона, безжалостно подчеркивая толщину, короткие ноги, пухлую шею... Кутузова он тоже не щадит: старый главнокомандующий «еще потолстел, обрюзг и оплыл жиром», он, «тяжело расплываясь и раскачиваясь, сидел на своей бодрой лошадке»; в лице его и фигуре было «выражение усталости»... Но если Наполеон всячески заботится о впечатлении, какое он производит на окружающих, то Кутузов — прежде всего естествен в каждом своем движении; это и любит в нем Толстой.

Кутузов устал от долгой и трудной жизни, ему тяжело носить свое расплывшееся тело — всего этого он и не думает скрывать. Как все старики, он боится смерти — он, умеющий быть невозмутимым под пулями, «испуганно-открытыми глазами посмотрел на князя Андрея», услышав о смерти своего друга, старого князя Болконского. Он естествен и здесь, он всегда остается самим собой.

Все, что говорит и делает Кутузов, он говорит и делает не так, как Наполеон и Александр I

Весь роман Толстого построен на принципе контраста — резкого противопоставления. Контраст — в самом названии книги: «Война и мир». Контрастны войны: несправедливая, ненужная народу война 1805—1807 годов и Отечественная, народная 1812 года... Контрастны целые круги общества: дворяне и народ противопоставлены друг другу, но и в дворянской среде — контраст между честными людьми — Болконскими, Ростовыми, Пьером Безуховым — и «трутнями» — Курагиными, Друбецкими, Жерковым, Бергом.

Внутри каждого лагеря — свои контрасты: Болконские противопоставлены Ростовым; патриархальная семья Ростовых — бездомному, несмотря на свое богатство, Пьеру. Контрастны женщины: Элен и Наташа, Наташа и Соня, княжна Марья и Соня, Наташа и княжна Марья...

Резко контрастны исторические деятели: Барклай и Кутузов, Наполеон и Александр I, Кутузов и Наполеон. И, может быть, самый резкий контраст в том, как рисует Толстой Кутузова и Александра I. Никакой прямой насмешки над царем Толстой не допускает. Наоборот, царь у него красив, обаятелен. Но уже в первой войне он становится жалок рядом с обрюзгшим и бессильным, но величественным и непокорным Кутузовым. А в войне Отечественной Кутузов затмевает царя именно своей естественностью — качеством, которое больше всего ценит в людях Толстой.

Да, он стар и немощен, он слушал доклады генералов «только оттого, что у него были уши, которые, несмотря на то что в одном из них был морской канат, не могли не слышать...» Но он побеждает царя «своею опытностью жизни» — и не случайно Толстой именно в главах, предшествующих Бородинскому сражению, заставляет Кутузова решать те же вопросы, которые уже решал на наших глазах царь.

Мы помним трагедию Денисова и попытку Ростова спасти своего друга, и ответ царя: «...потому не могу, что закон сильнее меня...» Денисов был обвинен в мародерстве на том основании, что силой взял провиант для своих солдат.

Теперь Кутузову представляют бумагу, требующую наказания армейских начальников за то, что солдаты скосили зеленый овес на корм лошадям.

Кутузов зачмокал губами и закачал головой, выслушав это дело.

— В печку... в огонь! И раз навсегда тебе говорю, голубчик, — сказал он, — все эти дела в огонь. Пускай косят хлеба и жгут дрова на здоровье. Я этого не приказываю и не позволяю, но и взыскивать не могу. Без этого нельзя...»

Через несколько дней красноносый капитан Тимохин расскажет Пьеру: «Ведь мы от Свенцян отступали, не смей хворостины тронуть, или сенца там, или что... В нашем полку под суд двух офицеров отдали за этакие дела. Ну, как светлейший поступил, так насчет этого просто стало. Свет увидали...»

И Барклай, отдавший под суд офицеров «за этакие дела», и царь, отказавший Денисову в помиловании, объективно правы: сено, овес и дрова принадлежат помещикам, их нельзя брать самовольно. Провизия, которую отбил Денисов, кому-то предназначалась — как же он мог ее взять? Но ведь и Берг по существу прав, когда кричит, что нельзя жечь дома, — действительно, нельзя — в мирное время. А на войне — другие законы, и это знает Кутузов. Его «в печку... в огонь» — справедливо, а царская верность закону оборачивается несправедливостью и жестокостью.

Несколько недель назад «князь Андрей навеки потерял себя в придворном мире, не попросив остаться при особе государя, а попросив позволения служить в армии». Теперь Кутузов предлагает ему остаться в штабе, и князь Андрей снова отказывается.

«Умное, доброе и вместе с тем тонко-насмешливое выражение светилось на пухлом лице Кутузова. Он перебил Болконского:

— Жалею, ты бы мне нужен был; но ты прав, ты прав. Нам не сюда люди нужны. Советчиков всегда много, а людей нет. Не такие бы полки были, если бы все советчики служили там в полках, как ты...»

Для царя, как и для Наполеона, главное — он сам, его неповторимая личность. Отказ служить при его особе делает важное, чем прислуживание его императорскому величеству! Для Кутузова главное — война, и как ни огорчает его отказ князя Андрея, он признает правоту Болконского.

Умение признать правоту другого — то, чего лишен царь и чем наделен Кутузов.

Но и это еще не все — Кутузов умеет чувствовать за других людей, понимать их. Поэтому он так ласков с Денисовым, хотя не очень вслушивается в его план партизанской войны. Поэтому называет и Денисова, и своего адъютанта, и князя Андрея голубчиками (совсем как маленький капитан Тушин), поэтому так жалеет князя Андрея, потерявшего отца, и находит те единственные слова, какими сейчас можно утешить Болконского: «Я тебя с Аустерлица помню... Помню, помню, с знаменем помню...»

Этой способности понимать других людей начисто лишен у Толстого Наполеон, занятый собой, всегда переполненный собой. Поэтому он терпит поражение, встретясь с пронырливым денщиком Ростова (а раньше — Денисова) Лаврушкой.

Хитрый, вечно полупьяный Лаврушка умеет найти выход из любого положения. Позже, попав с Ростовым в Богучарово и увидев бунтующих мужиков, он мгновенно поймет ситуацию:

«— Разговаривать?.. Бунт!.. Разбойники! Изменники! — бессмысленно, не своим голосом завопил Ростов, хватая за ворот Карпа. — Вяжи его, вяжи! — кричал он, хотя некому было вязать его, кроме Лаврушки и Алпатыча.

Лаврушка, однако, подбежал к Карпу и схватил его сзади за руки.

Прикажете наших из-под горы кликнуть? — крикнул он».

Никаких «наших» под горой не было, и это отлично знал Лаврушка, как и Ростов. Но бунт был подавлен мгновенно, и староста сам снял с себя кушак, «как бы помогая» себя связать.

Перехитрить темных мужиков — не такое уж трудное дело. Но несколькими днями раньше Лаврушка обвел вокруг пальца властелина всей Европы.

Попав в плен к французам, Лаврушка приведен к императору. Наполеон считает, что Лаврушка не знает, с кем он говорит. Лаврушка, между тем, «очень хорошо знал, что это сам Наполеон, и присутствие Наполеона не могло смутить человека подозрительным: разве может быть дело более его больше, чем присутствие Ростова или вахмистра с розгами, потому что не было ничего у него, чего бы не мог лишить его ни вахмистр, ни Наполеон».

Лаврушка хитрит, болтает все, что придет на ум, и, наконец, чтобы развеселить Наполеона, заявляет:

«— Знаем, у вас есть Бонапарт, он всех в мире побил, ну да об нас другая статья...

...Переводчик передал эти слова Наполеону без окончания, и Бонапарт улыбнулся».

Переводчик Наполеона поступает совершенно так, как поступил бы на его месте князь Василий: оберегая своего повелителя, переводит только лестную для него часть замечания Лаврушки. И Наполеон остается при убеждении, что даже дикий казак, «дитя Дона», восхищается его победами.

Но и «дитя Дона» ведет себя, как опытный придворный. Услышав сообщение, что перед ним сам Наполеон, Лаврушка «тотчас же притворился изумленным, ошеломленным, выпучил глаза и сделал такое же лицо, которое ему привычно было, когда его водили сечь».

Маневр этот удался вполне: довольный Наполеон отпустил его на волю, и Лаврушка «к вечеру же нашел своего барина Николая Ростова». Так он перехитрил Наполеона, потому что Наполеону и в голову не могло прийти, что простой казак может оказаться умнее его.

А случилось все это потому, что великий полководец Наполеон перестал понимать остальных людей; Лаврушка его понял, а он Лаврушку — не понял.

Эта смешная история имеет более серьезное значение, чем может показаться. Наполеон не понимает людей, с которыми воюет, — может быть, это и определит его грядущее поражение. Кутузов умеет понять и Лаврушку, и Николая Ростова, и князя Болконского, и каждого солдата — этим он и отличается от Наполеона, от Александра I; это и определит его понимание народной войны, которую он возглавил.




Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *



− 3 = 1